Глава шестая


Ночное безмолвие, не тревожимое гостями - Гару или какими-либо еще. Обычно Энтонин дорожил этими мгновениями тишины и спокойствия, временем медитации или планирования будущих ударов по Вирму. Однако сейчас вокруг было слишком тихо. Отсутствие звуков ощущалось не просто тишиной, но исчезновением. Отсутствием других.

Оставив дом, Энтонин прошел по узкой тропке к поляне, где разместились костровая яма и скамья. Присел там, глядя на звезды и гадая, что означают эти назойливые мысли. Непохоже на него, горевать из-за отсутствия общения. У Энтонина и так хватало дел среди окрестных племен: дипломатические мероприятия, попытки свести вечно спорящих старейшин в единое целое, через племенные границы. В последнее время, в связи с уходом его собственного племени, работа стала еще тяжелее, но он не сдавался.

Подобные моменты, когда на него не давил груз общественной необходимости и срочных проблем, были лучшими для самопреображения, поиска мира внутри собственного духа, точки опоры для противостояния усилиям извне пошатнуть его убеждения – многие и многое прежде пытались это сделать. Слишком легко было пожертвовать собственными целями и ценностями ради преходящей победы, или чтобы избежать неприятного конфликта.

Именно поэтому ему стоило бы сейчас медитировать или оттачивать свои навыки кайлиндо – в общем, заниматься тем, для чего нежелательно было присутствие посторонних Гару.

И все же Энтонин никак не мог успокоить свои мысли достаточно, чтобы приступить к упражнениям. Слишком велико было напряжение из-за… чего? Что так беспокоило его, мешая обычно непоколебимому спокойствию?

Связано ли это со стаей Серебряной Реки? Он слишком тревожится за них? Нет, дело не в этом. Ему не раз приходилось отправлять молодые стаи и в более опасные странствия. Но, пожалуй, никогда в столь судьбоносные, для всего нашего будущего, уточнил он мысленно. Так или иначе, он уверился, что не их судьба сейчас не дает ему покоя. Он верил, что, полагаясь на себя и милость Гайи, они справятся со всем, что ждет их впереди.

Нет, все вновь сходилось к беде, постигшей Вестника Смуты. Утрата себя. Она тревожила Энтонина больше, чем ему хотелось признавать даже в мыслях. Состояние Мари уже достаточно дурной знак, но его можно, по крайней мере, объяснить действием Погибели, пусть и странной новой разновидности. Но потеря памяти и самого духа, от которой страдал Вестник Смуты… здесь нечто другое. Более опасное. Более опасное лично для Энтонина.

Ничто не являлось столь ценным для него, как собственное «я», добытое тяжким трудом, дисциплинированное и цельное сознание, выкованное годами тягот, усилий, потери, трагедии и триумфа. Все, что делало его самим собой, позволяло объединять других, вести их к совместным решениям, было связано с его умениями, опытом, непреклонной верностью своей внутренней сущности – а что она такое, как не драгоценная прядь прошлых жизней, каждая из которых – напоминание о том, чем можно стать, если достанет воли перерасти их, превратиться в нечто большее.

Без знания о прошлом, как можно создавать будущее?

Его образование как Зрящего Звезды во многом учило как раз отказу от зависимости от подобного привязанного к реальности «я» - собственно, любого «я». Растворить прошлое, настоящее и будущее – а все наше будущее творится здесь и сейчас, пусть оно еще и не наступило – в неразделимом, едином ‘сейчас’. Не зависящей от пространства и времени правде Истинного Лика Гайи.

Однако, в отличии от своих восточных соплеменников, Энтонин верил, что есть причина его – и других – существования в раздвоенном мире. Причина, по которой они все еще не достигли цельного сознания Гайядхармы. Его учителя сказали бы, что эта мысль, как и все они, иллюзия, основанная на незнании, обманка, сотканная Ткачихой чтобы заставить нас слепо биться в попытках поймать уже имеющееся в нас – мир, Целостность.

Энтонину такое объяснение не подходило. Да, конечно, на более высоком уровне бытия и сознания, он знал, так оно и есть, и надеялся сам когда-нибудь достичь его и перерасти полный конфликта мир. Но здесь и сейчас, раздвоенность властвовала и причиняла страдания, и должна быть причина для этого, кроме случайного безумия Триата, спутавшего все сущее.

И чтобы дальше бороться против него, мне необходимо помнить кто я, что я есть и чем могу стать. Я не имею права утратить это.

Он встал, меряя шагами поляну. Как противостоять опасности? Как можно подготовить себя, чтобы не поддаться ей, если она придет и сюда, в далекие от Европы, где все началось, края?

Вернувшись к дому, он – не сбившись с шага – запрыгнул на крышу и вскарабкался на купол обсерватории, где и устроился, легко удерживая равновесие, на самой вершине купола.

Давно он не восстанавливал в памяти далекое прошлое, первые свои дни как Гару. Теперь, Энтонин знал, следует вернуть их, углубиться в них и вновь пережить их, насколько это возможно, смотря издалека. Он замедлил дыхание и проделал ритуалы, которым его обучило племя – предназначенные для входа в глубокий медитативный транс, где можно призвать грезы – спать наяву.

Мир вокруг – легкий ветерок холодной осенней ночи, уханье совы вдалеке – становился все более далеким, а мысли Энтонина устремились к юности, тому дню сорок два года назад, когда весь его мир изменился необратимо…


***


Саугертис, Нью-Йорк, 1959

Энтонину исполнилось четырнадцать лет, когда он оставил родной дом, отправившись в дорогу с рюкзаком на спине и “Бродягами дхармы” Керуака в кармане.

Первой целью его пути стали горы Адирондак, где можно было на какое-то время затеряться в величии природы, прежде чем двинуться в Калифорнию.

Отец не заметил его отсутствия еще три дня.

Старик тратил свою ветеранскую пенсию на пиво в местной забегаловке и бинты, для перевязки синяков и порезов, остававшихся после непрерывных драк. Потеря жены при родах тяжело ударила по нему, как и война. После Второй Мировой, мертвая жена осталась вместе с его левой рукой в Гонконге, а сам он вместе с маленьким ребенком вернулся в места своего детства, небольшую ферму в Саугертисе, штат Нью-Йорк.

Он не собирался превращаться в безнадежного пьянчугу, но ведь никто не планирует подобного. Он хотел начать все сначала, выстроить что-то новое. Но бороться с унынием оказалось не под силу. Шли годы, и он становился все безразличнее и к своей однообразной работе и к растущему сыну, посвящая все силы спорам с приятелями за кружками пива в баре.

Отца пареньку заменил дед, сухарь, поглощенный своими книгами и изысканиями в области классической истории. Тем не менее, он находил время для обучения мальчика – своего тезки, Роберта Энтонина Эриксона, - и сумел внушить ему искреннюю любовь к наукам и мудрости. Молодой Роберт превратился в такого же книжного червя, как его дед.

Мальчик читал все, до чего смог дотянуться, не только историю и мифологию древней Греции и Рима, излюбленные его учителем, но философию, научную фантастику и даже комиксы. Отправившись на день с дедом в Нью-Йорк, он забрел в секцию книжного магазина, где торговали книгами в мягкой обложке, и обнаружил там книгу с названием, отвечавшим его затаенному стремлению оставить домашнее спокойствие и исследовать большой мир: керуаковскую “В пути”. Он купил ее на собственные деньги, и спрятал в карман, чтобы дед не увидел его «тратящим время на барахло масс-культуры». Вернувшись домой, он направился в лес, под любимое дерево, и начал читать.

После этого дома он оставался всего год.

Получилось не так, как он задумывал. Пешее путешествие по лесам для четырнадцатилетнего оказалось куда тяжелее, чем представало в его планах. Денег у него было немного, а чтобы охотиться требовалось ружье. Он сумел бы освежевать оленя, этому его отец научил, однако прежде дичь требовалось добыть. Когда вяленое мясо и консервы закончились, пришлось добраться до ближайшего города, и искать работу – мести полы и расставлять товары на полках. Ему не требовалось много, только провизии, достаточной чтобы добраться до Калифорнии. Помогло то, что выглядел он старше своих лет, в основном из-за необычно взрослой манеры держаться.

Путешествие на попутных успешно продвигалось, пока он не достиг равнинных штатов, где транспорта можно было дожидаться иногда целыми днями. Наконец, ему удалось устроиться на поезд до Скалистых, деля вагоны с другими бродягами, жавшимися к кострам от холода подступающей зимы.

Дни вольных странствий окончились одним утром в железнодорожном депо под Денвером, когда его грубо разбудили и вышвырнули из вагона рабочие с дубинками. Они спустили на него пса, и хохотали вслед удиравшему Энтонину, молившемуся чтобы добраться до ограды прежде, чем рычащий доберман оттяпает кусок его ноги.

Не успел. В прыжке, дотягиваясь до вершины ограды, голыми руками цепляясь за колючую проволоку, он ощутил, как зубы прыгнувшего следом пса вонзились в левую икру. Боль была страшной, даже сквозь бурливший в крови адреналин. Он завопил и упал, но пес не унимался, мотая головой из стороны в сторону в попытке выхватить шмат мышц.

Волчий вой ярости и боли пронесся по двору депо. Доберман заскулил и бросился наутек, словно за ним гнался сам дьявол. Пораженные рабочие, в ужасе наблюдавшие, как на месте мальчишки встает уродливая тварь, с криками побежали, демонстрируя стекающие по штанам горячие темные пятна. Но тварь-бывшая-мальчиком настигла их, несясь на четырех лапах, и вцепилась в отставшего от стада, выдрав клок мяса из владельца собаки.

Жаркая кровь хлынула в горло мальчишки, заставив его остановиться, ошеломленного ощущением. Человек на земле пытался ползти, хныкая, как ребенок, и изо всех сил зажмурившись, в отчаянной надежде, что существо, напавшее на него, исчезнет словно дурной сон.

Новых укусов не было, и рабочий, медленно открыв глаза, осторожно огляделся. Тварь пропала. Не осталось и следа. Финальная, запоздалая волна страха заставила его содрогнуться. С трудом встав на дрожащих ногах, он задумался, что же собственно только что случилось. Медведя, что ли, они выгнали из вагона? Должно быть так. Никогда ни о чем подобном не слышал, но других разумных объяснений быть не может. Он поковылял прочь: следовало вызвать скорую, и сообщить в полицию о медведе.

Роберт Энтонин Эриксон не останавливался, пока не оказался глубоко в лесу, вне чужих взглядов, оставив далеко позади разодранную ограду из колючей проволоки. Упав на выстланную сосновыми иглами почву, он глотал воздух, уже избавившись от волос и острых когтей и зубов. Более того, он оказался абсолютно гол. Одежда слетела с него в момент превращения в этого… этого волка.

Он не мог поверить в случившееся. В свое превращение в монстра. Никаких сомнений. Рана – он попробовал найти ее, и не сумел. Место, куда его укусил пес, было абсолютно цело. Может, ему все почудилось?

Но нет, вкус крови на его губах оставался. Он пытался заставить себя думать, вспомнить, не кусало ли его какое-либо животное последние несколько месяцев, но в памяти ничего не всплывало. Дело не в этом. Но если так, то что же за чертовщина с ним стряслась?

Он посмотрел на небо, на утреннее солнце, и покачал головой. Монстрам положена ночь.

Поднявшись с земли, он прокрался назад к депо. Выждав, чтобы увериться, что никого поблизости нет, он прокрался внутрь и подобрал свой рюкзак со сменной рубахой и джинсами. А вот ботинкам пришел конец. Ему придется добыть новые, и так, чтобы не вызвать у окружающих подозрения, почему он расхаживает босиком по морозу.

В конце концов, пришлось прибегнуть к воровству. Пошатавшись по ночному Денверу, он обнаружил пустующий обувной магазин. Тщательно изучив через окно его планировку, он разбил стекло, запрыгнул внутрь и схватил пару ботинок и носков своего размера. После чего понесся как сумасшедший подальше в ночь, и там дождался, пока холод приглушит его колотящееся сердце и страх, прежде чем ограбить магазин одежды. Обзаведясь таким образом необходимой для путешествия одеждой, он со всей возможной быстротой покинул город, и автостопом добрался до Калифорнии.

За следующие недели волчий инцидент потихоньку становился похожим на сон - он даже не был уверен, что что-то действительно случилось. Ему довелось видеть небольшую заметку в газете, где говорилось о медведе в депо, задравшем рабочего – дата совпадала. Он начал убеждать себя, что на самом деле это и был медведь, а невесть что ему почудилось от страха. Медведь и в самом деле был прекрасным вариантом, объяснявшим разодранную одежду и все прочее, кроме одного – вкуса крови.

Наконец он очутился в Калифорнии, в районе залива Сан Франциско, дома битников – поэтов и бунтарей, так вдохновивших Керуака, а через него и самого Энтонина. Он нашел работу на бакалейном складе городского рынка, а ночи проводил в книжных магазинах и по кофейням. Ходил на стихотворные чтения Аллена Гинзберга, Гэри Снайдера и прочих членов поэтического возрождения, рожденного городом.

Со временем, он полюбил Чайнатаун, с его уличными вывесками, приглашавшими отведать еду на любой вкус, от рыбы до осьминогов и прочих созданий, о которых он никогда и не слышал. Там, однажды днем обедая в маленьком парке у площади, ему довелось впервые увидеть Тайцзи. Под руководством почтенного вида старика группа китайских эмигрантов – и молодых и в годах – проделывала странные, текучие, простые и в то же время грациозные движения.

После того, как упражнения завершились, Энтонин последовал за старцем, и вежливо спросил, не может ли он обучаться с остальными. Тот нахмурился, и ответил что-то на своем языке – английского он явно не понимал. Энтонин попробовал изобразить движения Тайцзи, указал с учителя на себя и сделал молитвенный жест – в качестве не зависящего от слов «пожалуйста». Старик мотнул головой и направился дальше, игнорируя человека с Запада.

Энтонин побрел назад, к рынку, где он работал, когда заметил, как смотрит на него китаец, стоящий в дверном проеме через дорогу – одетый в хаки и белую футболку мужчина лет тридцати. Он кивнул Энтонину, и жестом пригласил подойти.

“Тебе не завоевать так быстро его расположение”, произнес мужчина на чистом английском. “Чтобы старые мастера обратили на тебя внимание, нужно время”.

“Вот как?” хмыкнул Энтонин. “И что же, мне стоит просто приходить раз за разом, и надеяться, что однажды мне позволено будет попытаться?”

“Да, если ты действительно хочешь научиться – может сработать. Но ждать придется долго. Ты хочешь изучать боевые искусства?”.

“Даже не знаю. Никогда об этом не думал, пока не увидел тайцзи. Оно выглядит... мирным, но полезным”.

Китаец улыбнулся. "Тайцзи, тем не менее, боевое искусство. Просто ты его видел лишь в одной форме – на самом деле, это стиль боя".

Энтонин вспомнил свое столкновение с рабочими в депо. "Да, пожалуй я хочу заняться самообороной. У меня случались проблемы прежде".

"Тогда я тебя научу! Правда, я изучаю не столько тайцзи, сколько багуа, но показать могу и тайцзи.

"Баг-что?"

"Багуа – бокс восьми триграм. В каком-то смысле, он основывается на И-цын. Знаешь, что это такое?"

"О, да! Я как-то бросал монеты, после того как прочел у Карла Юнга его мнение об оракулах".

"У кого?"

"Карл Юнг – знаменитый психолог".

"Хм. Ну ладно. Но я не учу психологии – я учу драться ".

Теперь улыбнулся Энтонин. "Мне это и нужно. Когда начинать?"

"Как насчет сегодня вечером?.. Приходи сюда, здесь наверху есть подходящее место. Ты будешь моим первым учеником".

"Первым? Почему я?"

"Ты меня заинтересовал – американец, желающий изучить духовные искусства. К тому же, я только что сюда попал, надо с кого-то начинать".

"Только что?.. Откуда? Ваш английский слишком хорош для Китая".

"Ха! Много ты знаешь! В Гонконге говорят на отличном английском как добрые подданные королевы, могу тебя заверить".

"Но выговор у вас не британский", заметил Энтонин с улыбкой, удивленно приподняв брови.

"Был. Потом я на год попал в Чайнатаун Нью-Йорка. Когда оттуда выбрался, говорил почти как итальянец!"

Энтонин рассмеялся. "Хорошо, я верю. Но сейчас мне пора на работу – вернусь ближе к ночи. Как, кстати, мне вас называть?"

"Смеющийся Журавль".

Энтонин снова прыснул. "А первое имя?"

"Просто Смеющийся Журавль. Увидимся вечером, Энтонин"

Пожав ему руку на прощание, Энтонин зашагал к рынку. Лишь в разгаре наклеивания этикеток с ценами на консервированный горох он сообразил, что не называл Смеющемуся Журавлю свое имя.