Глава девятая


Лунный путь уводил Энтонина в Глубокую Умбру, прочь от Пенумбры вокруг его дома и гор Кэтскилл. Зрящий-Звезды следовал по нему остаток ночи, пока он не стал потихоньку исчезать с закатом луны и приходом в Умбру истинной ночи. Все это время то и дело от основного пути ответвлялись боковые тропки, уводя к небольшим областям, обычно полянам, лесным порослям или другим полосам дикой природы, обособленным, замкнутым на себя мирам.

Когда тропа начала таять, Энтонин отправился к одной из этих прогалин, дабы провести там остаток ночи, выбрав, судя по слабому реву, доносившемуся даже до лунного пути, такую, на которой можно было рассчитывать найти водопад. Сойдя с пути, он вступил в ее границы, и очутился на небольшой, солнечной поляне перед ущельем. Осторожно подойдя к краю, он увидел далеко внизу стремительную белую воду. Рев особенно сильно доносился слева, за поворотом ущелья. Он предположил, что водопад, источник реки внизу, находился в том направлении.

Вернувшись назад, Энтонин обошел лужайку по периметру. Цветы росли меж окаймлявших травянистую равнину скал, почва дала пропитание и нескольким деревьям. Вдали виднелись поросшие лесом горы. Зрящий-Звезды призадумался, не очутился ли он на самом деле в небольшом "кармане" Пенумбры южных Аппалачей.

Впрочем, разницы для него это по большому счету не представляло; разложив одеяло на земле, он скоро уснул, хотя даже в самом глубоком сне его чувства оставались наготове, дабы предупредить хозяина при первом же намеке на угрозу.

Он проснулся спустя несколько часов. Незримое солнце уже опустилось за горами, и туманы серым покрывалом окутали гигантов, помнивших докембрий. Усевшись, он напряг слух в поисках присутствия духов. В отдалении щебетали птицы, но кроме них все было тихо.

Он открыл рюкзак, и достал из него пустую металлическую флягу, отмеченную резными символами и запечатанную старой кожаной пробкой. Взяв ее двумя руками, принял молитвенную позу, фокусируя свою волю на пробуждении живущего во фляге духа. Крохотное существо внутри фляги явилось водоворотом, наполнившим сосуд чистой, свежей водой. Энтонин поблагодарил его, и отпил из фетиша. Дух вновь исчез, но вода осталась.

Заткнув флягу пробкой, он убрал ее в рюкзак, достав взамен пакет вяленого мяса, поел немного, наблюдая, как покачиваются цветы на слабом ветру, исходящем от ущелья. Наевшись, свернул пакет, убрал его тоже и поднялся, дабы свернуть одеяло и вернуть его на полагающееся место, подвешенным на ремешках книзу рюкзака.

Стемнело. Вскинув рюкзак на плечи, он шагнул в тень скалы, сквозь которую пришел, и оставив прогалину вновь очутился на лунном пути.

Ладонь больше не светилась. Придется полагаться на тропу, и собственный опыт путешествий в Умбре. Куда ведет путь, он пока не представлял, но ясно было, что место его назначения важно для замыслов Химеры. В свете последних событий особого выбора, кроме как идти по единственному следу, у него не было.

Он шел, пока луна не взошла в зенит, потом остановился ненадолго, прямо на тропе пожевав еще немного мяса и глотнув воды. При необходимости он мог бы сутками обходиться без пищи, горный дух научил его искусству превозмогать требования тела и какое-то время существовать на одной только воле. Но вечно так не продержаться, еда все равно потребуется, и он не желал без необходимости обращаться к подобным методам, пока не окончатся припасы и всякая надежда пополнить их.

Энтонин двинулся вперед.

Местность, по которой он теперь шел, становилась пустынней, все меньше мини-планов отходили по сторонам от пути, а пространство между ними выглядело сумрачным, ненаселенным даже гаффлингами и джагглингами. Где он находится, тоже было не очень понятно. Ничего знакомого, Энтонин прежде даже не слышал о подобном месте. В конце концов, он остановился на предположении, что это просто какая-то заброшенная, редко посещаемая область Глубокой Умбры, какое-то время уже как оставленная своими обитателями-духами. Но почему? Что заставило их уйти?

Вскоре он стал замечать в отдалении засохшие, старые и потрескавшиеся обрывки паутины. Слуги Ткачихи. Здешние края прежде населяли духи Ткачихи, но паутина выглядела настолько древней и хрупкой, что это, видимо, было достаточно давно.

Энтонин остановился, и трансформировался в более мощную глабро-форму. Он втянул воздух. Ни следа Вирмовой вони. Это место было по-настоящему покинуто, и не присутствие тварей Вирма согнало отсюда исконных обитателей.

Тайна окрестностей одновременно подхлестывала любопытство Энтонина, и беспокоила его. Он не был теургом, и хотя немало времени провел, изучая Умбру и духов по чужим рассказам, это никоим образом не было основным направлением его исследований. Недостаточное знание географии Умбры не позволяло ему надеяться определить, что это за место, или вспомнить какую-то относящуюся к нему легенду.

Лишенный возможности получить хоть какую-то подсказку, Энтонин продолжил путь, в поисках конца лунной тропы.

Луна вновь склонилась к горизонту, и дорога успела потускнеть, прежде чем окончилась на границе очередного мира. На сей раз, не лесного – изнутри не доносилось запахов, присущих природе. Скорее он напоминал нечто вроде циклопического утеса, выстроенного из ровно уложенных блоков, тщательно пригнанных друг к другу, образуя невероятных размеров стену, уходившую за пределы досягаемости взгляда Энтонина. Напряженно вглядываясь в полумрак, он мог различить резьбу и иероглифы на камне, но ни разобрать их форму, ни понять смысл. Свет быстро угасал, тропа становилась почти невидима, и у Энтонина не оставалось выбора, только идти вперед, в неизвестность.

Внутри все дышало древностью. Энтонин очутился в гигантской пещере, выстроенной из таких же блоков. В два ряда выстроились устремленные в бесконечность над головой колонны. Теперь можно было различить резьбу, по спирали поднимающуюся вокруг колонн, повествования в картинах.

Он осторожно подошел к ближайшему столбу, и вгляделся повнимательнее. По стилю рисунки напоминали нечто среднее между майя и Китаем – плоские, закругленные, иконографические фигуры резьбы майя, но с пейзажами, наводящими на мысли о туманах и воде, как на китайских ландшафтных картинах. Результат напоминал примитивных, абстрактно очерченных существ гуляющих на фоне детализованного, но отдаленного ландшафта.

Низкий, тихий голос прошептал у него под ухом: "Ах да, история о вожде Убийственное Копье, и обретении им ездового грифона.

Энтонин мгновенно развернулся, входя в защитную позицию. Стройная женщина в платье, с темно-рыжими волосами, завязанными "хвостами", не отшатнулась, и не попыталась приблизиться. Обращенный к нему взгляд был совершенно нейтрален, хотя Энтонину показалось, что он различает за этим спокойствием непредсказуемость.

"Кто вы?" осведомился он, слегка расслабившись, но готовый в любой момент прибегнуть к любой из множества защитных и агрессивных стоек.

"Я – библиотекарь Грез", ответила она, заметно удивленная вопросом. "А это одна из старейших комнат архивов. Почему вы здесь, если не знаете этого?"

Энтонин оглядел "комнату", в поисках каких либо стен не считая той, через проход в которой он сюда вошел. Ничего не обнаружилось. Если это – всего лишь одна комната, что же может быть в остальных? В состоянии ли разум воспринять подобную бесконечность?

"Меня привел сюда лунный путь", ответил он.

Она посмотрела озадаченно, широко распахнув глаза, приглашая Энтонина объяснить подробнее.

"Дорога, проложенная Лоной, духом Луны".

Ее левая бровь поползла вверх. "Вот как? Тогда почему вы в Архивах Цивилизации? Вам наверняка нужны Небесные Истории или Звериные Дворы".

Любопытство, пробужденное услышанным, шептало Энтонину о кладезях забытой мудрости, но сюда его привело дело. "Нет. Полагаю, я в нужном месте. Видите ли, я дитя Химеры".

"Разумеется. Иначе бы вас здесь не было. Так все же, почему Цивилизация? Есть какой-то интересующий вас предмет?"

"Да", ответил Энтонин. "Серебряный лунный путь. Дорога в мире духов из лунного серебра".

"Хм...", ненадолго задумалась библиотекарь. "Не припомню ничего подобного. Хотя… погодите-ка. А, да, есть ссылка. Я вас отведу". Она удалилась вглубь гигантского зала, не оглядываясь на Энтонина, словно была уверена, что он следует за ней.

Так он и поступил. Двигаясь немного позади нее, он миновал новые ряды столбов, каждый изображал различных персонажей и места событий. Старая комната превращалась в еще более древнюю – пыль скопилась на полу, в углах и щелях колонн.

"Мы пришли", объявила она, останавливаясь у колонны. Стряхнула ладонью нечто, походившее на старую паутину. "Давно не видела. Собственно говоря, не думаю, чтобы кто-нибудь приходил, чтобы это прочесть. Раз так, вы будете первым", она улыбнулась Энтонину и ушла тем же путем, каким пришла, сопровождаемая угасающим эхом шагов.

Когда она скрылась из виду, Энтонин опустился на колени, чтобы рассмотреть основание колонны. Резьба полнилась пауками и животными, древними ландшафтами и, прежде всего, луной. Пальцы его скользили по узорам, пытаясь отследить их от подножия к верху, следуя спирали истории по окружности колонны, а глаза тяжелели. Он почувствовал прикосновение сна, и не мог стряхнуть его. Прежде, чем он смог что-то предпринять, Энтонин провалился в грезы…


Праматерь Паучиха в отчаянии заламывала все свои восемь рук. Она не знала, что делать. Каждая ее паутина, любой аккуратно выложенный узор, вскоре разрушался буйствующим вихрем Вилда. Не слыша просьб, чуждый сочувствию, он рвал в клочья все плоды ее работ в своем безумии разрушения.

Она сходила с ума. Как может она продолжать рождать вещи, чтобы снова быть свительницей их уничтожения? Она молила Вирма, мирового змея, чтобы он пожрал Вилд, и остановил разрушение. Вирм не слушал ее.

Так ей казалось – на самом деле, незримо для ее тревожного взгляда, он действовал, ограничивая вихрь, направляя его прочь от сотворенного Ткачихой, в соответствии со сменой сезонов. Когда паутина становилась слишком густой или старой, он высвобождал Вилд, не мешая его хаотичному движению – пока вновь не приходило время для творения.

Но Паучиха не понимала этого. Все, что она видела было разрушение, никогда то, что Вилд оставлял на своем пути, новые формы, их возможности для открытия своего потенциала в момент, когда жесткая паутина законов Ткачихи не сковывает их.

Она задумала удержать Вилд, обратить мощь Вирма против него на все времена. Неразмышляющая, заботящаяся лишь о своих бедных, рвущихся творениях, она начала опутывать Вирма самой прочной своей паутиной, пленяя его липкими нитями, ломая змея к повиновению собственной воле.

Вирм не был рабом. Он бился, выл, шипел в своем плену, старался вырваться из оков, но все его попытки лишь запутывали паутину. В отчаянии, он сбросил кожу, пытаясь проскользнуть сквозь шелковые нити, пока старая шкура удерживает уплотняющийся барьер. Неудачно.

Вилд не слышал его воя ярости и боли. Никого не слышит Вилд.

Небесная Паучиха плела кокон вокруг беснующегося Змея. Так сосредоточена была она на своей работе, что весь мир перестал для нее существовать – только паутина, сложнейший узор, требовавшийся чтобы не оставить Вирму никаких шансов.

Она не заметила луча лунного света, который проник в пещеру где она сковала змея в его логове. Луч превратился в серебряную нить, проникшего – да, да, как змея – в черное плетение, исторгавшееся Паучихой. Серебряная нить переплелась с черным шелком, следуя его спиралевидному потоку вокруг Вирма, незримая Паучихой.

Теперь в пещеру ворвались легионы духов, отвечая на призыв Вирма Равновесия, змея, чьи кольца удерживают воедино мир. Они пытались расплести паутину, но лишь сделали ее еще запутаннее, и угодили в нее сами, превратившись в Погибели. Ничто не могло добраться до Вирма сквозь лабиринт, не потеряв рассудок, ибо собственное безумие Паучихи вплелось в узор кокона, ловушка, из которой разум мог вырваться, лишь оставив позади свою логику.

И Гару явились, с рычанием бросаясь в битву, вспарывая паутину своими зубами и клыками. Но и они заплелись, запутались в ее поворотах и изгибах, глаза Гару утратили свет рассудка, и безумие поглотило их.

Однако они сумели совершить свой последний подвиг. Сквозь черный, непостижимый узор они проложили единственную дорогу. Ее спирали и дуги вились сквозь пространство и время, куда не проникнуть разуму, но они вели к сердцу кокона, распахнутым челюстям самого воющего, сумасшедшего Вирма. Но благодаря близости тропы к другим нитям, ее сводящим с ума изгибам, идущим сквозь бесконечность парадоксальных измерений, никто не мог пройти по ней не потеряв по дороге собственную цель. Даже величайшие Гару, испытав ее, в лучшем случае добирались до последней спирали, лишь чтобы позабыть о долге, и впасть в безумие от неодолимой иллюзии собственной божественности.

Спрятанная поблизости, незамеченная и неотмеченная сумасшедшими волками, шла серебряная нить из лунного света. Нехоженная, забытая. Тайная, сокровенная прядь, скрытая даже от взгляда Паучихи.

Энтонин, бесплотный наблюдатель, видел все это, и его ладонь вновь начало жечь, в ритме слабого, пульсирующего отсвета серебряной нити, шедшей прямиком к пасти Вирма.


Он пробудился на лунной тропе. Никаких признаков открытых врат в любом направлении. Его ладонь вновь стала нормальной, ни следа отметины.

Энтонин знал теперь, что серебряный путь, которого когда-то коснулся в своем видении и есть та самая Серебряная Нить, зеркало Лабиринта Черной Спирали, который сам представлял собой ничто иное как дорогу, прорубленную сквозь паутину Ткачихи, сотканную чтобы подчинить Вирма. Но Вирм не пожелал подчиниться.

Он едва мог поверить увиденному. Если все так, значит Танцоры Черной Спирали не просто порченные, злобные твари – а когда-то героические воители, пытавшиеся спасти Вирма, тогда еще силу Равновесия, а не Великого Осквернителя. Они подпали под власть безумия Ткачихи, и их разумы пленил бесконечный лабиринт, который она спряла вокруг своего пленника. Теперь порча скованного змея поразила и их.

Энтонин не был глупцом. Скверна есть скверна, зло в чистом виде, опасное не только полным отрицанием равновесия и морали, но своей заразностью. Что бы ни стало причиной безумия и порчи Танцоров Черной Спирали, они давно превратились в слуг силы, гниющей в собственных изъязвленных ранах.

Зачем он увидел это? Какая польза от подобного знания, кроме жалости, ставшей спутницей привычного и заслуженного отвращения к Танцорам? Важность показанного таилась в Серебряной Нити. Почему никто не увидел ее раньше? Наверняка этот, выкованный Лоной путь, в отличие от Черной Спирали, обещал надежду идущему по нему. Но к чему рисковать, отправляясь по нему?

Энтонин знал ответ: достичь центра Кокона Ткачихи, сердца ее королевства иллюзий, выйти за грань всех лживых форм, картин или мыслей. Освободить заточенного Вирма, и вернуть Равновесие.

Возможно ли это? Осуществимо ли?

Энтонин помнил жгучую боль ожога, знал, что никогда не сумеет пройти по тропе и не умереть от прикосновения к ней. Лунное серебро требовало чистоты. Лишь истинно чистый в намерениях и по крови мог прикоснуться к нему и не сгореть.

Как к Серебряной Короне.

И единственный, кто носил эту реликвию – король Альбрехт. Энтонин почувствовал волнение. Он должен вернуться в Нью-Йорк, поймать Альбрехта пока король еще там. Энтонин уверился, что судьба короля Серебряных Клыков связана с его видением, не с войной в Европе.

Он побежал по лунной тропе назад, по собственным следам, поспешно переосмысливая ситуацию в поисках любой возможной помощи для Альбрехта.

Казалось ясным, что Лона не поведала остальным о существовании нити из страха, что Ткачиха обнаружит ее и удалит из своего гобелена. Но Химера все же предупредил Энтонина, рискуя привлечь внимание Паучихи. Хотя, так ли он рисковал? Химера всегда вплетал свои послания в глубокие метафоры и сбивающие с толку картины. Видения, исходящие от него, требовали полного напряжения способностей мудрейших из Зрящих-Звезды, и часто уводили их в ошибочном направлении. Щенки возмущались, что подобная запутанность больше прячет истину, чем помогает открыть ее, как утверждали старейшины. Но Энтонин теперь был уверен, что, как члены тайного общества, вынужденные прятать свои знания от других из страха политических преследований, Химера и его слуги говорили загадками, чтобы сбить со следа Врага, и наградить прозрением лишь мудрейших.

Переполнявшие его раздумья чуть не отвлекли Энтонина от слежения за местностью вокруг. Пустынный край, сквозь который он добирался сюда, исчез. Он находился где-то еще. Тропа повела его в новом направлении.

Прочь от дома.